В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

каждую ямку с водой и мог по памяти вычертить подробную карту елабужских лугов. На длинных заседаниях я так и делал — на листке бумаги рисовал эту луговую карту.

Все я знал озера, да не все…

На рыбалку следует ходить засветло, а мы с Димой, надеясь на мое знание местности, пошли затемно и едва миновали озеро Салмач, как угодили в полосу плотного тумана.

Диме было лет десять, он держался за мою руку и шепотом спрашивал:

— Кто это?

— Где?

— Вон возы с сеном.

— Это не возы, а туман клубами.

— А это что за деревня?

— Это кусты.

— Почему они как избы?

— Так кажется.

— А почему кажется?

— Туман.

— Ну и что?

— В тумане все по-другому.

Мы и от дома далеко отойти не успели, а потеряли дорогу. Где-то слышались голоса, расплывались огни, как красные караси в воде, под ногами хлюпало болото.

Мы не скоро выбрались на твердую землю и наткнулись на стог. Был он влажен, крут, сложен из осоки, и пахло от него болотной сыростью. Дима дрожал от холода, и я пообещал:

— Костер разведу — согреемся.

Обещание свое я не выполнил. Костер разводить было негде и не из чего. Куда бы я ни пошел, всюду была вода.

— Полезли на стог, Дима, — сказал я. — Там посуше. Переждем туман, а утром разберемся…

— Холодно-оо-ооо…

По ветренице, не с первой попытки, мы поднялись на стог, подвернули пласт, который посуше, залезли под него и, дрожа и согреваясь, не заметили, как заснули.

Проснулись мы от холода.

Туман валом валил через луга, и в студеном млечном его потоке просматривалось солнце. Оно то разгоралось, то пригасало, и нам, еле живым от холода, думалось, что и солнцу тоже не тепло и оно изо всех сил старается не остыть до срока, чтобы не оставить людей в темноте и холоде.

— Озеро! — крикнул Дима.

Я обернулся и ничего не увидел, кроме тумана.

— Не здесь. Под нами!

Я подался вперед, лицом почувствовав близкую воду, и увидел под стогом слабое солнечное отражение. Туман опадал, открывал озеро, круглую глубокую чашу в редких кустах, камышах и кувшинках.

Мне не надо вспоминать здешние озера — я могу любое, как знакомого человека, окликнуть по имени, но эту чашу с чистой водой я видел впервые.

Как же так?

— Что это за озеро? — спросил Дима.

— Вспоминаю…

Мы спустились к воде, забросили удочки. От нашей одежды шел пар, солнце набирало силу, грело, как печка, а клева не было.

Я заскучал, оглянулся и обнаружил, что городок мой совсем рядом. Вон его церкви, алые от солнца, его дома, каменные и деревянные, блестят окошками.

Под городом озеро, а я его не знаю!

Ближний ко мне поплавок закачался. Качался он долго, и я устал на него смотреть. Потом он обмяк и лег на воду. Подсекать или не надо? Про этот случай в книгах написано по-разному. Одни советуют подсекать не задумываясь, другие велят ждать, пока поплавок не воспрянет и не поведет в сторону, в глубину. Ждать у меня терпения не хватило, и я подсек — на крючке заходила тяжелая и ленивая рыба. Через кувшинки и осоку я выволок ее на берег. Это был линь, отлитый из темного золота. Я посадил его в садок, а садок по крышку опустил в воду. Линь не всплеснулся ни разу. Видимо, перемены судьбы он принял как должное: быть ему пойманному и посаженному в плетеную темницу.

В то утро я поймал пять линей, и рыбацкая радость обняла меня.

— Дима, — крикнул я, — поймал чего-нибудь?

Из-за осоки отозвалось:

— Нету.

— Пошли домой!

У рыболовов и охотников есть правило: взял зорю — спеши домой, добычу свежей принесешь, и все будут знать, что ты — человек удачливый. Люди проснуться не успели, а ты с полем.

Подошел Дима и повинился:

— Ни одной рыбки не поймал…

Я поднял садок, с него схлынула вода, и о прутья заколотились лини. Дима заглянул в садок и промолчал.

— Бери любого, — сказал я.

Он замотал головой.

— Что так?

— Так, — тихо ответил мальчуган.

На прощание я оглядел счастливое это озеро. Все-таки как оно называется? Почему я, что с малых лет обошел каждую ложбинку в лугах, не встречал его ни разу? Радостно мне было, и я признался:

— Дима, я не знаю, как зовут это озеро. Я его и не видел никогда. — И прибавил: — Давай назовем его сами?

— Линевое, — сразу предложил мальчуган.

— Годится!

Вдоль камышовой протоки, что бралась от озера, мы пошли домой. Протока раздалась, впала в длинный озерный плес, и я узнал знаменитое озеро Окуневое. Стало быть, круглая чаша, где я поймал пять линей, — никакое не озеро, а всего лишь дальняя головка Окуневого. За камышами затаилась она в низинке, запала, как утка на гнезде, и пусть я многое множество раз рыбачил на Окуневом, о низине этой я не слышал, не подозревал, не доходил до нее. Вон оно что!

Мы шли по сухой гриве по колено в травах, в кровохлебках и колокольчиках, и я думал о том, что двести лет назад на этом самом месте, на берегу озера Окуневого, останавливался станом предводитель крестьянского восстания Емельян Пугачев вместе с тысячами мятежников. Он ночевал здесь, жег костер из тальника, пил воду из озера. А утром навстречу Пугачеву из села Трехсвятского — так тогда называлась Елабуга — вышли люди с хлебом-солью, вынесли ему в знак смирения икону Трех Святителей, дар царя Ивана Грозного. Обо всем этом я рассказал Диме.

— Это здесь было? — не поверил мальчуган.

— Здесь, где мы стоим.

— Откуда ты знаешь?

— В старинных книгах написано. Да и старики рассказывали.

— Откуда они знают? Они же не жили при Пугачеве.

— Ну и что? Те, которые встречали Пугачева, рассказывали своим детям. А дети пугачевцев — своим детям. Так по цепочке и дошло до нас.

— А икона та где? Дар царя Ивана Грозного?

— Разыскивал я ее… До революции была она в Покровской церкви. Вон белеется, ближняя к нам. А потом следы ее затерялись. Может быть, еще найдется.

Дима стал отставать от меня и поглядывать себе под ноги. Поглядывай, Дмитрий Сергеевич, поглядывай, ничего ты не выглядишь.

Ни ружья не найдешь, ни сабли. Битвы тут никакой не было. Ночевали люди у костров, утром встали и пошли дальше. Оружие не забыли — нельзя, не положено. Что осталось? Остались кострища да колышки от шатра. Прошло двести лет, двести половодий заливало наши луга, кострища